Но я отвлекся. Этот Гаврик как выскочил, как выпрыгнул, как набросился на нас. Он что-то орал от злости и вдруг выхватил пистолет. Мы не успели даже испугаться, как в то же мгновение что-то длинной змеей мелькнуло в воздухе и вокруг его руки обвился тоненький кончик кнута. Пистолет отлетел в сторону, дед Акимыч дернул кнут, и Гаврик со всего маху плюхнулся на землю. Тем же кнутом мы его и связали. И позвонили участковому Степанычу. Я забыл сказать, что все лето мы обходились без своих мобильников. У нас их отобрал капитан Павлик, чтобы, как он сказал, мы избегали соблазнов и не попытались связаться с папой. Потом он нам их вернул.
А в Москве Ирка Орлова разобиделась на меня за то, что ее любимый абонент был почти все лето «в настоящее время недоступен».
Степаныч приехал не один, с ним прибыл целый наряд полиции. Гаврика погрузили в машину, а аист Акимыч почему-то едва не тюкнул его вдогон своим длинным клювом.
– Умная птица, – сказал дед Акимыч. – И очень полезная. Детей в капусту ложит.
– Никто их туда не ложит, – вдруг сердито возразил Алешка. – Дети просто рождаются, и все!
Повзрослел, однако.
А вот как-то вечером, ближе к осени мы все сидели за столом, на котором шумел самовар. Тетя Зина пила чай из блюдечка и все больше становилась похожа на довольную купчиху с портрета в замке Шульца.
Алешка куда-то исчез. И вдруг открылась дверь и в наш фургон вошел маленький старичок с клюкой. Не то гномик, не то леший, не то домовой.
Мама ахнула, тетя Зина чуть не грохнулась в обморок. Алешка расхохотался густым басом, похожим на голос попугая Гоши.
Оказывается, к этой маске еще была положена такая штучка, которая, если держать ее за щекой, совершенно меняла голос.
В папином отделе есть такой кабинет – они называют его гримеркой, – где собраны всякая одежда, краски, парики. Почти как в театре или на киностудии. Даже почище. И каждый опер для выполнения секретного задания может преображаться в кого угодно. Папа так и говорит: каждый сыщик должен быть хорошим артистом. Вроде нашего Лешки.
Потом капитан Павлик, конечно, забрал у нас эту маску, но мы успели с ней здорово повеселиться. Да, кстати, слово свое он сдержал – подарил Алешке пистолет, который отобрали у Шульца. Потому что он оказался не совсем настоящий, пневматический. Впрочем, у этого Шульца все ненастоящее. И его замок, и его богатства, и он сам.
И еще раз, кстати, с этим пистолетом у нас приключилась одна история, очень забавная. Впрочем, об этом как-нибудь в другой раз.
Осень, однако, близилась, каникулы кончались. Настала пора собираться в Москву и собирать урожай.
Особых хлопот с ним не было. Мы с Алешкой так пропололи редиску, душистый горошек и обычный горох, что собирать ничего не пришлось.
Кроме картошки. Она у мамы сохранилась и удалась. Мама собрала ее целую кружку.
Тетя Зина сказала:
– Для Сережки маловато будет. Да ладно, подруга, сварим ему пельмени.
– И овсянку, – поспешил Алешка.
– Это за что же ты его так?
– За то, что переволновались, когда он нас бросил.
Мы, конечно, посмеялись. На душе у нас стало спокойно. Но я часто думал вот о чем. У нас-то в семье все обошлось. Папа нас не бросал. Конечно, было не очень весело, но ведь это для пользы дела и для нашей безопасности. А ведь такие неприятности случаются у людей на самом деле. Вот что обидно. Особенно детям…
Мы вернулись в Москву. Началась городская жизнь. И как-то вечером мы сидели с мамой на Алешкиной тахте и о чем-то болтали. Тут Алешка вспомнил, что наши удочки так и остались лежать за бетонной плитой. До следующей весны. А может, мы еще за ними съездим. На папиной машине.
– Мам, – спросил Алешка, – а когда папа придет? – И он взглянул на наши волшебные бумажные часы.
– Часов в десять, – сказала мама.
И тут в этих часах что-то щелкнуло, и… они пошли. Алешка, оказывается, вставил в них все тот же механизм.
– Ща как рванет! – хихикнул он.
И точно. Как только стрелки показали десять часов, раздался звонок в дверь.
– Наконец-то! – сказал Алешка. – Овсянка готова?
А первого сентября после первого урока я подошел к Никишову и сказал, что очень хочу записаться к ним в секцию карате и ходить на занятия.
– Созрел? – усмехнулся Никишов. – Давно пора.
Да уж, созрел. Потому что в решающую минуту может не оказаться под рукой подходящего дрына или деда Акимыча с его беспощадным кнутом.
